Одиннадцатый международный фестиваль «Александринский» каждый раз удивляет своей программой. Известные европейские режиссеры, а также еще не привычные для России театральные имена, премьеры и внимание к современным литературным текстам… Все это становится украшением программы. В этом году фестиваль открылся спектаклем «Площадь Героев» польского режиссера Кристиана Люпы.
Постановка Литовского национального драматического театра кажется абсолютным чудом. В ней нет новых технических решений, нет сложной сценографии, нет импульсивности актерской игры. «Площадь героев» Томаса Бернхарда настолько обдумана, что кажется воплощением идеала режиссерской мысли. История самоубийцы-профессора, не выдержавшего нарастающего неонацизма, показана с трех сторон, но это одна и та же история, история целого поколения, живых людей рядом с мертвой идеей.
Все три акта абсолютно разные, но воспринимаются как единое действие. Первая часть посвящена разговору экономки и ее помощницы. Больше часа зритель слушает про то, как нужно гладить рубашку и чистить ботинки, чтобы профессор был доволен. Медленная, тягучая игра актеров завораживает. Ты понимаешь, что вряд ли кто-то из российских артистов смог бы так естественно растягивать сценическое время. Оно идет медленно, ты ощущаешь, что прошло уже полчаса, час, но ты наслаждаешься и поражаешься тому, насколько необходима эта неспешность. Мы видим день служанок, день, который проходит, как и при жизни профессора. Нужно гладить рубашки, чистить ботинки, готовиться к обеду. Правда, сегодня этот обед должен превратиться в поминки.

фото из архива театра
фото из архива театра

На сцене два огромных шкафа, накрытых пленкой. Справа располагается огромное окно, из которого падает практически естественный дневной свет. Стекло мутное, и девочка-помощница вряд ли в нем может что-то разглядеть. Она смотрит не в окно, а словно в прошлое, вспоминая профессора, обещавшего уехать и забрать ее с собой. Она – мечтатель с неосуществившимися мечтами. Рядом с ней – реалист, который ни о чем и не мечтает. Экономка упорно гладит рубашку, потом встряхивает и снова гладит. Это все повторяется неоднократно. Они обе не знают, как теперь жить. В какой-то момент спокойная и деятельная экономка дает волю эмоциям. Она открывает шкаф и по очереди выбрасывает бесконечное количество пар ботинок. Сцена становится еще неуютней. И, как только появляется эта атмосфера бардака, возникает ощущение полной пустоты. Чего-то, а точнее кого-то, не хватает. Обе женщины уходят, а на заднике появляется небольшая проекция профессора за гладильной доской, который так же, как и экономка, гладит и встряхивает свою рубашку, гладит и встряхивает. Это первая и последняя «реальная» встреча с профессором.

фото из архива театра
фото из архива театра

Из жизни героев исчез человек, дающий какой-то смысл их существования, но само их существование при этом не изменилось. Они пытались жить в неприемлемом для них мире, и они продолжают это делать. Но профессор не смог.
Действие второго акта происходит на кладбище. На сцене нет могильных плит, пугающей атмосферы или похоронной процессии. О том, что семья только что попрощалась с профессором, мы узнаем из разговора. Две его дочери болтают со своим дядей – единственным человеком, которому можно было подойти к гробу. Дядя прихрамывает, опираясь на трость, к скамейке, где уже стоят сестры. Эта садовая скамейка – единственный объект на сцене. Все остальное – проекция осеннее-туманного парка, располагающаяся по всем трем стенам декорации-коробки.  Фоном раздается карканье ворон. Особенность этого действия не в тягучести времени на сцене, а в ее безвоздушности. Несмотря на огромное пустое пространство «парка» герои как будто не чувствуют дуновения ветра, дышат как будто затхлым воздухом непроветриваемого помещения. Может быть, мысленно находясь в комнате профессора с пыльными шкафами и старыми ненужными вещами.
Персонажи раздваиваются, как раздваивается в сознании зрителя сам профессор – по сути умерший, но главный действующий герой пьесы (и единственный вообще решившийся на действие, да и такое радикальное, как смерть). Сестры с дядей обсуждают семейные и хозяйственные вопросы, и только один раз эмоционально реагируют, когда речь заходит о создании дороги, которая должна пройти через их сад. В этой «чеховской» истории никто не занимает сторону Раневской или Лопахина. Дядя сам себе как будто напоминает забытого миром Фирса и не собирается бороться с этой проблемой, потому что это бесполезно.
Взаимоотношения героев в пьесе внутренне обостренные, а внешне – отстраненные. Брат профессора занимался философией, хотя прекрасно понимал, что истинный философ – это профессор. Жена профессора слышала крики убитых людей, когда подходила к окну, выходящим на площадь Героев, просила переехать, но семья оставалась на месте, как ни в чем не бывало, и ужасная ситуация продолжалась. Помощница экономки ждала, когда профессор заберет ее в Оксфорд, как обещал. Все герои ждали помощи только от одного человека, и только он мог им помочь. Но он решил помочь себе. Оставшиеся в живых продолжают жить как раньше, потому что у них ничего не изменилось. Смерть не может ничего изменить, перемены может принести только жизнь.

фото из архива театра
фото из архива театра

Ее больше всего в третьем акте – совсем не похожем на первые два. На сцене стоят декорации обеденного зала: огромный стол, тумба с цветами, кресла, в которых сидят родственники и беседуют. Фон проекции на этот раз – огромное окно в белой раме по центру комнаты. Этот акт полон черного юмора, так грамотно поданного актерами, что зал не может не реагировать. Шутки в основном касаются политики.
Третий акт самый современный и даже остросоциальный. Первые два действия передавали последствия неонацизма, финальное – реалии настоящего. Выглядит все даже безобидно, культурно. Если бы не дядя – камертон этого спектакля – казалось бы, что разговор, происходящий на сцене, пустой. Такой же пустой, как и поведение  сына профессора, не участвующего в беседе, но делающего селфи с семьей. Такой аккуратный и остроумный укол от Кристиана Люпы. Это единственный момент, когда режиссер пользуется избитым приемом актуализации действия на сцене, — и неспроста. Нужно наполнить красками черно-белый контрастный мир героев, где белое и светлое – омертвелая фикция, а реальность черна и графична.
Именно это действие готовит зрителя к мощному финалу спектакля. Живые диалоги, эмоциональное поведение героев, свежие цветы в нарядном убранстве гостиной… Все это заставляет отвлечься от главного сюжета. Хотя, конечно, забыть о том, что это – поминки, невозможно. И вот все разом рушится, потому что начинает раздаваться шум незнакомых голосов.
Стекло в этом светлом окне разбивается, в уши с двух сторон бьет ультразвук, и свет во всем пространстве Александринского театра гаснет. Разом все те средства, которыми пользовался режиссер в каждом акте, резко воздействуют на тебя. Неспешность и тягучесть действия исчезает. Ты как будто оказываешься в голове жены профессора, которая постоянно слышала эти голоса с площади Героев. Ты понимаешь, что это по-настоящему. По-настоящему было когда-то. И может повториться.

                                                                                                           Элина НИКУЛЬШИНА

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *