В пьесе Всеволода Вишневского «Оптимистическая трагедия» есть сцена, когда матросы устраивают праздник перед последним боем. Виктор Рыжаков выносит это в название своего спектакля «Оптимистическая трагедия. Прощальный бал», а жанр определяет как революционный концерт по мотивам пьесы. Драматург Ася Волошина компилирует исходный текст с произведениями Достоевского, Маяковского, Блока, Вознесенского и других авторов, в чем-то снижая драматургию самого Вишневского, в чем-то освежая ее резкими красками узнаваемых цитат. Премьера состоялась 19 сентября в рамках Александринского фестиваля.

«Оптимистическая трагедия» как будто приобретает новый переплет, яркую современную обложку, жирный шрифт. Или герои пьесы попадают в новый переплет… Спектакль в какой-то мере гротескный своими «стежками». Грубые, неровные, «матросские» режиссерские соседствуют с тоненькими, сделанными совсем не двойной ниткой, зато с малыми промежутками между двумя уколами швейной иголки драматурга.
Режиссер и драматург «сшивают» спектакль так, что он не имеет антракта, как будто не желая давать шанс зрителю отвлечься от действия. Они же дают вначале ведущих концерта, которые второй раз появляются только в конце. «Номера» никто не объявляет, спектакль практически сразу начинает жить своей жизнью, жизнью резких матросов, жизнью трагедии совсем не оптимистической, иногда даже превращающейся в пессимистическую комедию.
Внешне авторы новой версии «Оптимистической трагедии» как будто бьются за целостность восприятия зрелища, но ощущается, что показать многообразие чувств, аллюзий и мнений для них важнее. Этот бешеный ритм картинок, перемены действий, разных музыкальных композиций одновременно разрывает реальность происходящего и дает понимание абсурдности жизни.

Фото: Colta
Фото: Colta

При этом сценография спектакля практически не изменяется. В самом начале сцена абсолютно пуста, а когда появляются моряки в белоснежных костюмах, с мертвецки белыми лицами и сонной пластикой, на них и на смотрящих из зала начинает двигаться огромная золотая стена, занимающая все пространство и оставляющая только «дверь» на палубу – деревянное возвышение по центру авансцены. Такая сценография и костюмы характерны для союза Рыжаков-Трегубовы. Мария и Алексей участвовали в создании спектакля «Война и мир» в БДТ. Там возник мир кукольного дома с огромной дверью, «мостками», располагающимися под углом к зрителю, и героями с  белыми лицами-масками, на которых изображались различные эмоции. Одеты персонажи были изящно и графично, но заплатки и огромные черные стежки на белых одеждах были заметны издалека. В этом спектакле художники Трегубовы не делают внешних и очевидных стежков, они создают атмосферу закрытого пространства, качающегося движения корабля.
Иронично классические ведущие в вечерних костюмах объявляют начало концерта после того, как перед зрителем промелькнула, словно в перемотке, вся современная история, от балета «Лебединое озеро» по телевизору до театральных премьер этого года. Первыми появляются балерины – мужчины в пачках и белых колготках, а после — и их прима, очень крупный и комически неизящный танцор. За несколько последующих минут перед зрителем пробегают рабочие, шахтеры, огромные крокодилы Гены, Мстители из вселенной Марвел, даже гимназистки со скакалками, как будто убежавшие из спектакля «Губернатор» Андрея Могучего… Параллельно сменяются и «декорации»: одна большая Венера с картины Ботичелли, стыдливо закрываясь от смотрящих на нее из зала, улетает под колосники, на ее место приходит такая же «репродукция», только крупнее, но и она уходит, уступая место красным буквам «ХОРОШО» Маяковского, но и Маяковскому здесь оказывается тесно, и вместо него появляется Мерилин Монро… Все эти «герои» сменяются очень быстро и не успевают закрепиться в памяти зрителя. Вся история не стоит на месте, и в каждую эпоху появляется новый герой, новый символ поколения. Так ли уж хорошо отобраны эти символы? Не важно. Имеет значение то, каким сейчас, в наше время, представлен герой. И, в первую очередь, внимание обращаешь на Комиссара (Анна Блинова).
На что и кого может сподвигнуть эта «революционная» фигура? Кого поведет за собой человек, которому ничего не нужно на корабле, кроме шляпной коробки? Слабый, даже невыразительный голос Комиссара, зажатость ее фигуры, скромные движения ее тела и рук, оправляющих платье. Комиссары сейчас не готовы смело вести в бой, им нужно еще повзрослеть, поучиться, постоять за спиной моряков, например, Алексея (Тихон Жизневский). И снова: грубые «стежки» Алексея, тонкие «сметочные» стежки Комиссара.  Их любовная линия начинает ощущаться только к финалу спектакля. В танце робкого отказа Женщины-Комиссара и жгучего напора Мужчины-Алексея рождается не только новый сюжетный виток, но и ощущение Революции как чего-то естественного…

Фото: В. Постнов
Фото: В. Постнов

Естественность революции показывается во всех пробежавших в начале спектакля героях. Только герои разные, и их «революции» тоже. Венера и искусство, Мерилин и образ женщины, Мстители и героизация вообще, Маяковский и поэзия, народные массы и…
Свойство современного мира, вызвавшего именно такую интерпретацию «Оптимистической трагедии», это всепоглощающая наивность и обезличенность, бесхарактерность.
Женщины на корабле одинаково развязны, матросы одинаково «нарядны» (в программке спектакля они подписаны как матросы, участники революционного концерта, артисты картонного театра марионеток и трагического иллюзиона), Комиссар пока как чистый лист, известные песни поются часто неузнаваемо. То, что узнается, например «Здесь птицы не поют…», которую начинает исполнять Эра Зиганшина, «свидетель истории», тут же прерывается современным, свойственным «лицам новой истории», пока что не имеющим мощных и достойных «маркеров» поколения.
Вообще, эта мизансцена очень важна для понимания идеи спектакля, той двойственности, которую он обнажает. «Старое» уже не интересует тех, кто повернут в сторону «нового». Непременно наступают перемены, ничего нельзя удержать на месте, поскольку удерживать – это только наблюдать, как что-то устаревает. Но в новом, разрывающим связь со старым, резко от него уходящим (например, в рэп-батл, который пока не очень удается на сцене), нет сущности, нет понимания, есть ощущение некой незаполненности, пустоты.
Это ощущение возникает и от инсценировки пьесы, пытающейся обновить и правда уже не очень современный текст, но зачастую обновляющей это какими-то лирическими повторами фраз, срывающими остроту высказывания, теряя ее в пустоте возникающей ситуации. Не ясно, настолько ли бездейственным мир хотел показать режиссер, или это текст потянул за собой актеров. Но нельзя не почувствовать в оригинальном тексте Вишневского именно оптимистическую трагедию, какой бы наивной она не воспринималась. Живых красок в спектакль добавляет единственный сильный характер на сцене – это Сиплый Дмитрия Лысенкова.
Все его существование похоже на спасательный круг, брошенный остальным матросам. Он чувствует зал, ищет в нем таких же «Сиплых», реагирующих на грубый юмор и умеренный эгоизм. Сиплый – Революция ужасающая, жестокая и веселая одновременно. Вся его фигура противостоит Комиссару с ее шляпной коробкой. Дмитрий Лысенков – единственный, кто появляется на сцене с бытовыми предметами. Он выносит кастрюлю, откуда достает тушку курицы, он выходит с ножом, на белый костюм надевает черный фартук, а потом вытирает о него кровавые руки. Но кто может противостоять «власти»  двух антагонистов? Никто. Сейчас – никто. Но, как не парадоксально, никто – это тоже люди. Сам Сиплый задает риторический вопрос: «А кому верить?».
Обезличенность – это послушные массы. Революция – это восставшие массы. Обезличенность – это отсутствие героя при наличии его истории. Революция – это радикальное решение, принятое несмотря на обстоятельства. Все это связано с историей о бабушке и украденном кошельке. История есть, а героев – нет, они убраны со сцены, за них все расскажет матрос. Одна фигура, одна история множества людей. Обезличенность и Революция снова сшиты одним стежком. И не белыми нитками.
«Революция сродни природе», — произносят герои. Вопрос человеческой природы, а не вопрос революции в первую очередь занимает режиссера, поскольку природа первична Революции. Вопрос героизации как мифа о героях, вопрос героизации личности, вопрос героизации как большой вопрос вообще. Для этого и хрупкая Комиссар примеряет на себя образ Мерилин. Надевая парик кудрявой блондинки и читая «Монолог Мэрлин Монро» Андрея Вознесенского, Комиссар меняется, превращаясь в решительную и уставшую от этой решительности женщину. Соответствует ли «природе» быть кем-то другим? Революции – да.
Переломным моментом в настроении спектакля можно считать вопрос Сиплого, а, может быть, даже вопрос, который нам задает как бы сам Дмитрий Лысенков, а не его персонаж: «Где в вашей пьесе образ врага?». Его и правда нет. Есть люди, идеи, история, проблема.
Ведущие анонсировали прощальный концерт как серьезное обращение к потомкам. В своих иногда дурачествах, отступлениях Сиплого от сути, странных сочетаниях песен спектакль и правда говорит о серьезном, ловит дыхание настоящего времени, актуализирует и гиперболизирует. «Оптимистическая трагедия» сейчас – это не совсем ловкий гротеск на не совсем гибком материале. Но режиссерский язык Виктора Рыжакова способен донести до зрителя проблематику произведения, идею спектакля, поставить вопрос. Для этого этот балет «примеров», где каждый найдет ассоциацию, близкую по духу. Для этого отсутствие антракта, не дающее возможности избежать финала – обратного движения этой железной стены, освобождающей сцену. Ведущим, вышедшим на нее, теперь так свободно и даже пусто, что они готовы закружиться в неловком вальсе по вечерне-сказочно освещенному полу. А потом свет начнет сужаться в воронку, которая и «похитит» ведущих в темноту. Они вели прощальный бал и исчезли. Куда?

                                                                                                           Элина НИКУЛЬШИНА

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *