В культурном квартале «Брусницын», в галерее ультрасовременного искусства «Джессика», проходила выставка-инсталляция «Свинцовое время». Она открылась 11 июня и продолжалась до 2 августа 2026 года. На экспозиции располагалась масштабная работа художника Владимира Копейкина, выполненная из свинца. В ней автор исследует внутреннее и физическое состояние человека при преодолении жизненных недугов.
На одной из стен кирпичного здания Василеостровского острова светящимися буквами написано: «Jessica Gallery». Под вывеской — дверь, во всю величину которой расположилась чёрно-белая фотография, изображающая состязания атлетов. Это изображение выбрано не случайно: перед открытием выставки Владимир Копейкин и его куратор — Илья Крончев-Иванов — устроили шуточный бой на ринге. За дверью оказалось пустынное пространство с бетонными стенами и полом, привычного света на экспозиции не было, работали лишь пару прожекторов, благодаря которым стал заметен большой чёрный стенд напротив двери. На нём контрастными белыми буквами написаны фразы, расположенные лесенкой. Это мысли, приходившие авторам во время создания этой композиции: например, в одной из строф дана характеристика рабочего материала: «свинец красивым рисунком откладывается». Справа я заметила боксёрскую грушу, которая иллюстрирует эти слова. Перед стендом висел светло-серый свинцовый конус со вмятинами и прямыми линиями, нанесёнными в результате сварки. Только формой он напоминал спортивную атрибутику — сразу хочется понять, зачем Копейкин сделал его именно таким.
В следующем зале экспозиции находилась основная работа художника. Цепями к потолку привязано пятнадцать свинцовых груш для бокса, остальные пять разбросаны по углам. Размещены они хаотично: одни прикреплены высоко, другие достают до пола. Несмотря на массивность, металлические экспонаты начинали покачиваться от любых прикосновений. Подойдя поближе к ним, я увидела, что каждый представленный объект по-особому «избит». На каких-то экземплярах видно только две-три отметины, а некоторые, наоборот, выглядят очень «помятыми». Экскурсовод Мария рассказала мне, как происходило создание выставки: «Владимир обматывал руки специальными лентами и самостоятельно наносил вмятины на предварительно отлитую из металла форму. Ему [удалось] избежать многочисленных ушибов и ран». Пока Копейкин выбивал свинцовые конусы, композитор Глеб Егоров записывал окружающие звуки. Он объединил их и превратил в музыкальную дорожку. Благодаря этой работе на выставке слышны глухие удары и вздохи, которые ещё больше погружают слушателя в ощущение борьбы. Первоначальное предназначение боксёрской груши на выставке переосмысливается. То, что изначально нужно было для тренировки ударов и развития силы, теперь становится твёрдым, неподатливым и токсичным телом. Каждый удар по нему сопровождается сильной болью, становится угрозой для здоровья и риском разрушения.
Смотря на мрачную композицию из металла, я не могла однозначно ответить, о чём она. Часто на выставках или в музеях информация с объяснениями представлена в виде кураторского текста. В «Свинцовом времени» он расположен на одной из подсвеченных стен основного зала. Но вместо рассказа об инсталляции Илья Крончев-Иванов размышляет о том, нужна ли вообще трактовка каким-либо экспонатам. Он пишет: «Я бы хотел, чтобы этот текст обратил ваше внимание на… то, как произведение оказывается окружено языком, который одновременно помогает ему быть увиденным и мешает ему оставаться собой». Копейкин и не формулирует позицию, а только фиксирует своё состояние с помощью материала. Из-за такого подхода восприятие выставки у людей может сильно отличаться; я понимаю её так: раз за разом справляясь с жизненными испытаниями, человек получает определённый опыт. Подобный «след» неизбежно влияет на личность человека, как токсичный свинец оседает на всё вокруг. Сам же автор в интервью с журналисткой Анной Уколовой сказал: «Если говорить кратко, проект возник из ощущения тяжёлой, вязкой действительности».
Избитые груши навевали на меня мысли об унынии и обречённости, с которыми неизбежно придётся сталкиваться на протяжении всей жизни. Вряд ли с помощью текста или чьей-то биографии можно добиться непривычной тяжести, которая осталась после увиденного здесь; пустота и однообразность инсталляции усиливали ощущения.