В типичном представлении неблагополучная семья – это зависимые родители, отсутствие образования и внимания, которое должно уделяться ребенку. На самом деле не всегда все так очевидно. Обезличивание – основа дисфункциональных семей. Таких, где отношения между родителями и ребенком сложно назвать «человеческими». Я поговорил с Милой Тумановой (фамилия изменена), чтобы узнать о жизни в такой семье и о том, как это отразилось на ее личности.
«Моя мама – эмоциональная, с истерическими припадками и очень сильно тревожная. Из последнего следует ее гиперконтролирующее поведение: она следит за моими словами, интонацией и взглядами. Но когда я действительно нуждаюсь в ее помощи, материальной или душевной, она как будто слепа, и ее нет. Если ей что-то не нравится, то это перерастает в конфликт, почти всегда физический. И, чтобы увильнуть от контроля, я очень много врала. У нас не было абсолютно никакого доверия. Наверное, отчасти потому, что она никогда не делала мне хорошо, я сама этому тоже не научилась как следует. Биологический отец ушел из нашей семьи в детстве, и почти сразу пришел отчим – Никита (имя изменено). Когда он только появился в моей жизни, пытался показать, какой он хороший: дарил подарки, заботился. Потом родилась моя средняя сестра, и ей начали уделять больше внимания. Примерно в это же время у меня начался переходный возраст, гормоны зашкаливали, но, в целом, мое поведение никак не отличалось от обычного подростка. Тогда же наши отношения с отчимом стали портиться. Все началось с того, что он стал называть меня потребителем. Потом родители запретили мне закрывать дверь к себе в комнату, убрав личное пространство. Осталось внутреннее, с которым я не умела нормально обращаться. Когда мне было 17 лет, отчим поставил дома камеру наблюдения, чтобы следить, что я делаю: эта камера смотрела в упор в мою комнату, и, чтобы переодеться, мне приходилось уходить в душ. Затем Никита начал делать вид, что меня в его жизни не существует, что я – пустое место, ведь не являюсь частью его семьи. И его действия, исходя из этой мысли, прогрессировали: он запретил мне есть за общим столом и заходить на кухню. В итоге дело дошло чуть ли не до того, чтобы выкинуть меня на улицу. И мать во всем потакала отчиму, не забывая при этом меня контролировать.
После очередного конфликта с ней я пошла на учебу, а вернулась из школы в специальном шейном воротнике. И мама в первую очередь спросила меня: «Что ты сказала медсестре?». В этот момент я поняла, что это конец, я повзрослела. Хотя еще до этого на мне лежала ответственность за уборку квартиры и забота о сестрах, поэтому не могу назвать этот случай переломным. Вместе с тем я была обязана ухаживать за мопсом отчима, хотя моим животным считалась кошка. И так оно и было на самом деле – она не раз спасала меня в трудные ситуации. После ее смерти я рыдала весь день, хотя у меня очень низкий эмоциональный интеллект. Мне бы очень хотелось проявлять свои эмоции, сейчас я активно этому учусь.
По-родительски ко мне относилась только бабушка по линии отчима: она очень много со мной разговаривала, постоянно слушала, давала советы, даже пыталась повлиять на своего сына – многое делала и делает для меня до сих пор. Я ее безмерно люблю. Но всю свою жизнь я ищу в ком-то родительскую фигуру, причем очень неосознанно: почему-то каждый учитель по литературе и русскому становится для меня второй мамой, начиная с пятого класса. Однако я все равно понимаю примерную грань, потому что знаю, что учителю все не расскажешь, ведь могут и опеку вызвать.
Мне в целом не сложно налаживать первый контакт с человеком, но при этом я всегда чувствую в нем угрозу. У меня долгое время не было настоящих друзей. Из семьи мне перешло чувство, будто я лишняя, что со мной плохо в любых отношениях. Моя подруга как-то пошутила, что плохая компания – это та, где есть Мила. Но я думаю, что это там, где люди тянут тебя вниз, поэтому могу сказать, сама для себя являюсь плохой компанией, ведь не умею делать себе хорошо. Я пробовала забыться по-разному, включая очень деструктивные методы. На самом деле все они не помогают, только добавляют новый слой тумана на уже существующий в голове. Но он ощущается как ураган: в нем постоянно какие-то чувства, какие-то ошметки мыслей, не собранные в кучу. И я стараюсь туда не заглядывать, если честно, иначе унесет. Однажды я была в таком отчаянии, что пошла искать помощь у церкви. Я атеистка, но тогда пришла в храм и после службы батюшки подошла к нему. Мы разговорились, мне стало чуть лучше. С тех пор в самых отчаянных ситуациях я и сейчас прихожу в церковь: там появляется спокойствие, и голова будто проясняется.
Из-за постоянного ощущения опасности, что было у меня в квартире, я не ощущала то место домом. Я и сейчас не отношу это понятие к чему-то физическому. Это место, где хорошо, где я могу просто быть и не надо ничего делать, чтобы доказать, что я существую, и что у меня есть свои чувства, мысли. Домом может быть человек: когда я понимаю, что могу прийти к нему в любой момент, увидеть и ощутить, что мне не надо ни от кого защищаться. Это – высшая степень моей привязанности. Если бы меня спросили про любовь года два назад, я бы сказала, что не знаю, как она ощущается. Сейчас для меня любовь – если бы можно было потрогать внутренние органы, раскрыть грудную клетку и сказать: «Касайся, все хорошо». И ты знаешь, что человек коснется и не сделает чего-то плохого. Я начала все это понимать, лишь съехав от родителей, получив больше свободы и начав работать со всем тем, что они во мне оставили. Раньше вся моя жизнь почти целиком состояла из боли, и мне сначала было сложно уделять внимание чему-то еще. Но теперь я принялась работать со своей «внутренней плохой компанией», замечая, что в моей жизни, на самом деле, очень много хорошего. И постепенно, очень-очень маленькими шажочками, я улучшаю ее. Долго решалась, прежде чем завести новую кошку, Луну, и она, можно сказать, символизирует новый этап моей жизни – этап личной свободы».